Драма одаренного ребенка и поиск собственного Я.

Книга Алис Миллер — это книга из ряда вон. Ее особость заключается прежде всего в том, что автор стремится (и небезуспешно!), поставить с головы на ноги сразу два мира — мир детско-родительских отношений и мир психоанализа. 

Бедный одаренный ребенок.

Раньше я часто спрашивала себя, способны ли мы в полной мере ощутить пережитое нами в детстве чувство одиночества и ненужности. Теперь я знаю, что это вполне возможно. Я говорю здесь не о тех детях, которые никогда не знали родительской ласки. (Ощущение одиночества с малых лет вошло в их плоть и кровь.) Есть еще огромное число людей, которые, сохранив в памяти представление о счастливом детстве под надежным родительским кровом, тем не менее приходят к психотерапевту. Речь в этой книге пойдет о пациентах, бывших эмоционально и интеллектуально одаренными детьми и временами удостаивавшихся похвалы родителей за свои достижения. Почти все они уже на первом году жизни научились пользоваться горшком и в возрасте от полутора до пяти лет довольно успешно ухаживали за своими братьями и сестрами.

Согласно широко распространенному мнению эти люди — гордость своих родителей — должны быть полностью уверены в себе. На самом деле — ничего подобного. Действительно, за что бы они ни брались, все у них хорошо или даже отлично получается, ими восхищаются, им завидуют, они легко добиваются успеха. Но для них самих пользы от всего этого нет никакой, они подвержены депрессиям, часто испытывают чувство душевной пустоты и самоотчуждения, а также ощущение полной бессмысленности своей жизни. В ситуациях, когда они не могут соответствовать идеальным представлениям о том, какими они должны быть, их мучают страхи, чувство вины и стыда. В чем же причины столь сильных душевных расстройств у таких одаренных людей?

Уже в ходе первого приема у психотерапевта они быстро дают понять, что по крайней мере один из родителей относился к ним с пониманием и сочувствием, и если они не встречают такого же отношения со стороны окружающих, то вину за это возлагают на самих себя, а именно на свою неспособность к самовыражению. В их первых воспоминаниях нет ни малейшего сочувствия к себе, о детстве они вспоминают без горечи. На это обстоятельство обращаешь внимание уже потому, что эти пациенты не только обладают ярко выраженными способностями к самонаблюдению, но и сравнительно легко проникают в души других людей. Однако, когда речь заходит об их детстве, становится ясно, что им пришлось испытать недостаток уважения, постоянный контроль, манипулирование и даже презрение, доходящее порой до откровенного цинизма; им навязывали стремление к высоким достижениям. Кроме того, часто можно встретить полное отсутствие искреннего восприятия себя как ребенка и серьезного отношения к своим детским годам, а также нежелание понять свои подлинные потребности, не сводя их исключительно к навязчивому стремлению добиться чего-нибудь в жизни. Исходная душевная драма настолько глубоко загнана внутрь, что человек вполне способен сохранять иллюзорные представления о своем якобы счастливом детстве.

При описании присущей детству этих пациентов психологической атмосферы я руководствовалась следующими постулатами.

1. Ребенок с самого начала желает, чтобы его уважали и воспринимали всерьез, таким, какой он есть.

2. «Таким, какой он есть» означает, что даже грудному ребенку хочется выразить свои чувства и ощущения.

3. Ребенок способен расторгнуть свой эмоциональный симбиоз с матерью и постепенно начать независимое существование лишь при наличии атмосферы уважения и принятия его чувств родителями.

4. Предпосылки для здорового развития ребенка могут возникнуть лишь в том случае, если его родители сами выросли в здоровой атмосфере. Тогда у него появляется чувство защищенности, способное породить доверие к себе.

5. Родители, в детстве жившие в другой атмосфере, сами всю жизнь ищут людей, которые живут их интересами, полностью понимают их и серьезно к ним относятся, ибо их родители таковыми не были.

6. Эти поиски, конечно, не могут увенчаться полным успехом, ибо самые первые дни после рождения ребенка навсегда остались в прошлом.

7. Однако неутоленная и неосознанная — в силу наличия у человека защитных механизмов — потребность вынуждает человека удовлетворять ее заменителями до тех пор, пока он не узнает историю своей жизни, загнанную в бессознательное.

8. Поэтому историю своей жизни, загнанную в бессознательное, помогают понять собственные дети. Новорожденные целиком зависят от своих родителей, они делают все, чтобы не потерять их любовь, ибо она им нужна как воздух. Младенец подобен маленькому растению, тянущемуся к солнцу, чтобы выжить.

За двадцать лет моей психотерапевтической деятельности я очень часто сталкивалась со следующим обстоятельством: определенный тип отношений с родителями накладывал отпечаток на дальнейшую судьбу человека, побуждая его выбрать профессию, связанную с оказанием помощи другим людям.

1. У таких людей в детстве была эмоционально неуравновешенная мать, для сохранения своего душевного равновесия нуждавшаяся в определенном типе поведения или образе жизни своих детей. Однако, чтобы скрыть от них и от близкого окружения свою эмоциональную неустойчивость, она вполне могла прибегнуть к жестко-авторитарному, даже к диктаторскому стилю поведения.

2. Дети таких родителей интуитивно чувствуют, что от них требуется определенный тип поведения, и неосознанно начинают вести себя соответствующим образом, исполняя предназначенную им роль.

3. Тем самым дети заручаются «любовью» родителей. Они чувствуют, что в них нуждаются, а это уже само по себе дает им право на существование. Способность чувствовать другого человека делается все совершеннее, и такие дети становятся не только утешителями, советчиками, опорой своих родителей, но и берут на себя ответственность за своих братьев и сестер, у них возникает своеобразный «сенсорный орган», реагирующий на неосознанные потребности других людей. Неудивительно, что впоследствии они часто выбирают профессию психотерапевта. Вряд ли кто-либо, чье детство протекало в совершенно иных условиях, был бы способен потратить целый день на выяснение того, что у постороннего человека происходит в бессознательном. Но именно в возникновении и дальнейшем совершенствовании этого своеобразного «сенсорного органа », наличие которого позволило ребенку сначала выжить, а потом, когда он стал взрослым, заставило его избрать весьма специфическую профессию, кроется основная причина душевного расстройства. Пережитое душевное расстройство побуждает человека удовлетворять неудовлетворенную потребность, помогая другим людям.

Потерянный мир чувств.

Способность новорожденного быстро приспосабливаться к требованиям родителей приводит к тому, что потребности ребенка в любви, уважении, отзывчивости, понимании, участии, сочувствии часто вытесняются в бессознательное. То же самое можно сказать и об эмоциональных реакциях на чреватые тяжелыми последствиями ситуации, в которых ребенок оказывается лишенным чего-то жизненно важного. В результате человек как в детские, так и в зрелые годы лишен многих эмоциональных переживаний (таких, как ревность, гнев, зависть, чувства одиночества и бессилия, страх). Это трагично уже потому, что в моей книге речь пойдет об одаренных людях, способных на проявление самых разных чувств. Судя по их рассказам о своих переживаниях в детстве, они ни разу не испытывали страха и боли. Бурную эмоциональную реакцию вызывала у них главным образом природа. Они могут воспринимать природу, не оскорбляя своих родителей, не внушая им неуверенность в себе, не ставя под сомнение их авторитет и не нарушая их душевное равновесие. Поразительно, но эти необычайно одаренные, внимательные и впечатлительные дети, хорошо помнившие, как, например, в четыре года они впервые увидели пляшущие на траве яркие солнечные блики, в восемь лет «никак не отреагировали » на беременность матери, а при рождении сестры или брата «вообще не испытали чувства ревности». Может оказаться, например, что во время оккупации их в двухлетнем возрасте оставили дома одних, на их глазах вражеские солдаты вторглись в их квартиру и произвели обыск, но они не плакали, вели себя спокойно и «вообще держались молодцом». Свое умение воздерживаться от проявления чувств они превратили в настоящее искусство. Ведь ребенок способен испытывать чувства лишь в том случае, если рядом находится человек, с пониманием относящийся к нему. Но если маленький ребенок из-за своего душевного волнения рискует утратить любовь взрослых, он не просто скрывает от окружающих свои эмоции, но вынужденно вытесняет их в бессознательное. С годами они накапливаются в организме ребенка, оказываясь источником внутреннего воздействия на его психику.

В дальнейшем эти чувства могут пробудиться и напомнить человеку о его прошлом. Однако понять первопричину можно лишь в том случае, если удастся найти взаимосвязь между исходной ситуацией и нынешними бурными душевными переживаниями. Новейшие методы психотерапии помогают нам в этом.

Возьмем в качестве примера чувство одиночества. Я говорю не о взрослом человеке, который, почувствовав себя одиноким, глотает таблетки, принимает наркотики, идет в кино, 

навещает знакомых или делает множество ненужных телефонных звонков, и все это ради того, чтобы заглушить душевную боль. Нет, я имею в виду ребенка, у которого нет этих возможностей отвлечься и чьи вербальные или невербальные обращения не доходят до родителей. И не потому, что эти родители жестоки, а потому, что они сами когда-то испытывали те же чувства, имели те же потребности и, в сущности, остались детьми, ищущими тех, кем можно по-своему «владеть», чье поведение предсказуемо. Ибо, как ни парадоксально это звучит, ребенком родители могут «владеть». Ребенок никуда не уйдет, в отличие от матери. Родители могут воспитать его таким, каким они хотят его видеть. Они могут внушить ему уважение к себе, могут излить на него собственные переживания, могут побудить его выражать любовь и восхищение, могут почувствовать себя рядом с ним сильными и смелыми, могут, решив, что потратили на него слишком много сил, предоставить его дальнейшее воспитание другим людям, могут, наконец, постоянно ощущать себя объектом безмерного почитания с его стороны, так как ребенок обычно не сводит с родителей глаз. Если женщина в детском возрасте была вынуждена скрывать свои потребности и чувства от матери, то, будь она даже очень образованна, с годами ей придется столкнуться со следующей ситуацией: рождение собственного ребенка даст импульс дремлющим в глубинах ее бессознательного потребностям. Ребенок это сразу почувствует, но очень скоро тоже научится вытеснять свои собственные ощущения в бессознательное.

Однако, если взрослый человек, проходя курс психотерапии, вдруг снова ощутит появившееся у него когда-то в далеком детстве чувство одиночества, то оно проявится так интенсивно, с таким приливом боли и отчаяния, что приходишь к совершенно очевидному выводу: эти люди не могли бы вынести в детстве столь сильные душевные страдания. Для этого было бы необходимо другое, гораздо более эмоционально отзывчивое окружение. Отсюда такая сильная защитная реакция на любое проявление чувств. Отрицать это — значит ставить под сомнение накопленный в психотерапии практический опыт.

Так, например, для купирования проявлений чувства одиночества уже в раннем детстве включаются самые разнообразные защитные механизмы. Наряду с обычным отрицанием мы встречаемся с постоянной изнурительной борьбой, направленной на то, чтобы с помощью заменителей (наркотики, общение в разного рода группах, культовые обряды любой ориентации, сексуальные извращения) удовлетворить вытесненные в бессознательное и уже ставшие деформированными потребности. Многие прибегают к интеллектуальным изощрениям, ибо данный защитный механизм обладает высокой степенью надежности. Но в ряде случаев (например, при тяжелых соматических заболеваниях) интеллект оказывается бессилен (см. исследование болезни Ницше в моих книгах «Geschmiedener Schlussel», 1988; «Abbruch der Schweigemauer», 1990).

Включение всех этих защитных механизмов сопровождается вытеснением в бессознательное воспоминаний о первоначальной ситуации и связанных с нею чувствах. Приспособление к родительским потребностям зачастую (хоть и не всегда) приводит к превращению ребенка в «псевдоличность», развитию мнимого Я. Человек ведет себя так, как от него хотят, и постепенно этот тип поведения начинает определять все его поступки и помыслы. Его подлинное Я остается в зачаточном состоянии, так как отсутствуют какие-либо возможности для его становления. В результате такие пациенты жалуются на отсутствие смысла в жизни, неприкаянность и душевную пустоту. И эта пустота вполне реальна. Действительно, наблюдаются полное душевное опустошение, обеднение и частичная утрата возможностей. Внутренняя целостность ребенка оказалась нарушенной, и это не позволяет ему свободно выражать свои эмоции.

В детстве этим людям порой снились сны, в которых им зримо представлялась их гибель. Приведу два примера.

«Мои маленькие братья и сестры бросают с мостика большую коробку с моим телом. Я знаю, что мертва, и тем не менее слышу, как бьется мое сердце. В этот момент я всегда просыпалась».

Этот неоднократно повторявшийся сон до предела усилил неосознанные агрессивные настроения Лизы (зависть, ревность) по отношению к своим младшим братьям и сестрам, для которых она всегда была заботливой «матерью». Таким образом произошло «убийство» собственных чувств и желаний посредством реактивного образования. А вот какой сон снился в детстве Курту, которому сейчас 27 лет:

«Я вижу белый гроб на зеленом лугу и очень боюсь, что в нем лежит моя мать. Я снимаю крышку и вижу там себя».

Если бы у Курта в детстве была возможность выразить свое негативное отношение к каким-либо поступкам матери, ощути он тогда в полной мере чувство гнева, ему никогда не снилась бы собственная смерть. Но в этом случае он лишился бы материнской любви, а это для ребенка равносильно смерти. Таким образом, он «убил» в себе частицу собственной души, лишь бы сохранить для себя мать.

Таким образом, ребенку нелегко выражать собственные чувства. Это порождает неразрывную связь с родителями, при наличии которой невозможно автономизировать свой внутренний мир. Ведь мнимое Я ребенка позволяет родителям обрести столь недостающее им чувство уверенности в себе, а ребенок, в свою очередь, сперва осознанно, йотом бессознательно ставит себя в полную зависимость от родителей. Он не может положиться на собственные чувства, он так и не набрался нужного опыта, не знает своих истинных потребностей и в высшей степени чужд самому себе. В данной ситуации он никак не может внутренне отделиться от родителей и в зрелом возрасте оказывается зависимым от людей, замещающих для него родителей. Этими людьми могут быть партнеры, товарищи и прежде всего его собственные дети. Унаследованные воспоминания, вытесненные в бессознательное, вынуждают его как можно более тщательно скрывать от самого себя свое подлинное Я. В итоге пережитое в детстве в родительском доме и не получившее должного выхода чувство одиночества приводит к изоляции человека от самого себя.

 

Золотой мозг.

В «Письмах д'Мон Мулин» Альфонса Доде («Lettres de Mon Moulin», Alphonse Daudet) я нашла рассказ, смысл которого, при всем его своеобразии, во многом совпадает со сказанным выше. В конце главы, посвященной одаренному ребенку как объекту манипулирования, я хотела бы вкратце передать его содержание.

Жил-был мальчик с золотым мозгом. Родители случайно обнаружили это, когда их сын поранил голову и оттуда вместо крови вытекло немного золота. Отныне они тщательно берегли голову сына и запретили ему общаться с другими детьми, чтобы ничего не пропало. Когда мальчик подрос и захотел выйти в свет, мать сказала: «Мы столько сделали для тебя, поделись же теперь с нами своим богатством». И тогда мальчик вынул из мозга большой кусок золота и отдал его матери. Он жил на широкую ногу со своим другом, который в конце концов обокрал его и сбежал. С тех пор он решил никому не выдавать свою тайну и трудиться как обычный человек, поскольку его богатство постепенно уменьшалось. В один прекрасный день он влюбился в красивую девушку. Она также любила его, но еще она любила роскошные платья, которыми он прямо-таки задарил ее. Он женился на ней и был счастлив, но через два года она умерла, и на совершенно немыслимые по роскоши похороны он истратил последние запасы золота. Как-то он брел по улице, слабый, бедный, несчастный и вдруг увидел в витрине красивые сапожки, которые наверняка подошли бы его жене. Бедняга забыл, что его жена умерла, возможно, это произошло потому, что у него в голове уже ничего не осталось. Он вошел в лавку и рухнул мертвым прямо у ног продавца.

Доде, который сам страдал от заболевания спинного мозга, пишет в конце: «Эта история кажется выдуманной, но она правдива от начала до конца. Есть люди, готовые за любые мелочи платить своей сущностью и своим спинным мозгом. Поэтому они испытывают непрекращающуюся боль. И когда они уже больше не в силах переносить страдания, то...»

Не относится ли материнская любовь к числу тех, пусть даже крайне необходимых, «мелочей», ради которых многие люди парадоксальным образом жертвуют своими жизненными силами?

 Депрессия и стремление к величию — две формы самоотрицания.

Что представляют из себя потребности ребенка?

У каждого ребенка есть естественная потребность быть вместе с матерью, быть понятым ею и воспринятым ею всерьез. Он также вправе претендовать на уважение. В первые же недели и месяцы жизни ему нужно общение с матерью, нужна ее помощь, он связывает с ней определенные ожидания, вправе по-своему «располагать ей». Кроме того, он хочет как бы «отражаться» в ней. Это превосходно описано Винникотом: мать держит на руках ребенка, она смотрит на него, он, в свою очередь, пристально вглядывается в ее лицо и обнаруживает там себя самого. Но это возможно лишь при условии, что мать действительно видит в нем маленькое, беспомощное, единственное и неповторимое существо, а не собственные ожидания, страхи, планы относительно будущего ребенка, которые она проецирует на него. В последнем случае ребенок видит в матери отражение не себя самого, а ее проблем. Сам он остается без зеркала и в дальнейшем будет совершенно напрасно искать его.

Здоровое развитие.

Чтобы женщина смогла дать своему ребенку самое необходимое для жизни, ни в коем случае нельзя отнимать новорожденного от матери. Выброс гормонов, пробуждающий и «питающий» ее материнский инстинкт, происходит сразу же после родов и продолжается затем еще несколько недель благодаря растущему доверию ребенка к матери. Если же, чтобы избежать лишних забот или по незнанию, ребенка сразу забирают от матери, как еще совсем недавно делалось почти во всех наших родильных домах и до сих пор делается во всем мире, то тогда мать и ребенок упускают очень хороший шанс.

Бондинг — визуальный и телесный контакт матери и ребенка — сразу же после родов дает им обоим чувство общности, создает у обоих ощущение единого целого, которое в идеальном случае должно возникнуть еще в момент зачатия и развиваться по мере роста ребенка. У ребенка возникает чувство безопасности, без которого он не может доверять матери. Она же чувствует инстинктивное доверие со стороны ребенка, и это помогает ей понять исходящие от ребенка сигналы и реагировать на них. В дальнейшем такой близости между ними уже никогда не будет, поэтому жаль, что из-за ошибок и упущений бондинг оказывается невозможным.

Основывающийся на данных научного анализа вывод о решающем значении бондинга был сделан совсем недавно[1]. Можно, однако, надеяться, что эти данные учтут не только в специализированных родильных домах, но и в обычных больницах, и таким образом знания об этом феномене получат широкое распространение. Женщина, имевшая бондинг со своим ребенком, в гораздо меньшей степени склонна жестоко обращаться с ним и гораздо лучше может защитить его от жестокости отца.

Женщина, которой история ее прошлого, вытесненная в бессознательное, помешала познать радость контакта с ребенком, со временем может возместить своему ребенку то, чего он был лишен. Она просто должна пройти курс психотерапии. Последствия тяжелых родов она сможет компенсировать, если поймет, что послеродовой период очень важен для дальнейшей жизни ее ребенка, перенесшего душевную травму. Она также должна понимать, что такой ребенок с самого начала особенно нуждается во внимании и бережном обращении. Иначе ему так и не удастся преодолеть страх перед уже свершившимся.

Если же ребенку повезло, и он рос, видя в матери отражение себя и чувствуя, что мать заботится о его развитии, то в нем с годами может развиться здоровое самосознание. В оптимальном случае именно мать создает дружелюбную эмоциональную атмосферу и с пониманием относится к потребностям ребенка. Но не склонная к проявлению любви мать также может способствовать развитию самосознания ребенка. Она просто не должна препятствовать этому процессу. Тогда ребенок может получить у других людей то, чего ему не дала мать. Различные исследования показали, что ребенок обладает поразительной способностью использовать для своего развития эмоциональные переживания окружающих.

Под здоровым самосознанием я понимаю твердую уверенность в том, что переживаемые чувства и желания являются составной частью собственного Я. Эта уверенность не есть результат рефлексии, она скорее подобна биению пульса, на который не обращаешь внимания до тех пор, пока чувствуешь себя хорошо.

Это естественное состояние, помогающее понять собственные чувства и желания, позволяет человеку обрести внутреннюю опору и уважать самого себя. Он может жить собственной душевной жизнью, грустить, приходить в отчаяние и нуждаться в помощи, не боясь,

что этим он выбьет у кого-либо почву из-под ног. Он может испытывать страх, если ему угрожают, и злиться, если его желания не удовлетворяются. Он знает не только чего он не хочет, но и чего хочет, и может это открыто высказать вне зависимости от того, будут ли его за это любить или ненавидеть.

Аномалия: удовлетворение потребностей за счет ребенка.

Что произойдет, если мать окажется не в состоянии помочь своему ребенку? Если она не сумеет распознать и исполнить его истинные желания, так как сама нуждается в помощи психотерапевта? Тогда она неосознанно попытается с помощью ребенка удовлетворить свои собственные потребности. Это отнюдь не исключает эмоциональной связи с ребенком. Но у обусловленной откровенно эгоистическими соображениями связи отсутствуют такие жизненно важные компоненты, как надежность, непрерывность и постоянство. А главное — она не создает условий, в которых ребенок смог бы выразить свои чувства и ощущения. Ребенок в силу своей одаренности развивает в себе те качества, которые в нем хочет видеть его мать, что в этот момент фактически спасает ребенку жизнь (под которой он понимает любовь матери или отца), но, возможно, будет ему потом всю жизнь мешать быть самим собой. В данном случае естественные возрастные потребности ребенка не только не интегрируются, но, напротив, игнорируются и вытесняются в бессознательное. И ребенок, взрослея и сам того не сознавая, обречен жить в своем прошлом.

Как правило, матери большинства страдающих депрессией людей, обращающихся ко мне за помощью, сами были крайне неуверены в себе и периодически впадали в депрессию. Единственного или первого своего ребенка они считали своей собственностью. В его лице мать находила то, чего она в свое время не получила от своих родителей. Он был всегда рядом, им можно было «владеть», он служил матери зеркалом, в которое она смотрелась, легко позволял себя контролировать, был целиком сосредоточен на ней, был внимателен и обожал ее. Если ребенок предъявлял чрезмерные требования, она была отнюдь не беззащитна; она не позволяла вить из себя веревки и была способна воспитать ребенка так, чтобы он не кричал и не мешал ей. Она могла, наконец, добиться от ребенка уважения к себе, а также потребовать от него тактичного отношения, заботы о ее благополучии, ведь ее родители в свое время этого ей не дали. Вот только один характерный пример.

Тридцатипятилетняя Барбара только при прохождении курса психотерапии испытала вытесненные в бессознательное страхи, вызванные происшедшим в ее детстве страшным событием. Когда ей было десять лет, она как-то пришла из школы и застала свою мать лежащей на полу гостиной с закрытыми глазами. Интересно, что именно в этот день у ее матери был день рождения. Девочка решила, что мать умерла, и в отчаянии дико закричала. И тут вдруг мать открыла глаза и чуть ли не с упоением сказала: «Такого прекрасного подарка ко дню рождения мне еще никто не делал. Теперь я знаю, что меня хоть кто-то любит». Сочувствие к несчастной судьбе пострадавшей в детстве матери помешало дочери почувствовать, что та ведет себя очень жестоко по отношению к ней. При прохождении курса терапии Барбара от этого поступка матери пришла в ярость. Это возмущение означало, что теперь она адекватно отреагировала на тот давний эпизод.

Барбара, у которой теперь четверо детей, сохранила весьма смутные воспоминания о собственной матери. Однако она хорошо помнила о своем сострадании к ней, ибо в детстве это чувство никогда не покидало девочку. Первоначально она описала свою мать как весьма эмоциональную и очень добрую женщину, которая очень рано «начала открыто делиться с ней своими проблемами», заботилась о своих детях и была готова пожертвовать всем ради своей семьи. Семья принадлежала какой-то секте. Члены секты часто обращались к матери за советом. По словам Барбары, мать особенно гордилась дочерью, а «теперь она уже старая, дряхлая», и Барбара очень беспокоилась за ее здоровье, ей часто снилось, что с матерью случилась какая-нибудь беда, и она просыпалась от страха.

Выплывшие из бессознательного чувства изменили для Барбары образ матери. Сразу же вспомнилось, как она, не считаясь ни с чем, стремилась приучить детей к чистоплотности. В результате мать предстала деспотичной, злой, холодной, глупой, вспыльчивой, обидчивой, закомплексованной и мелочной женщиной, которая умело манипулировала своими детьми, предъявляя к ним непомерные требования. Новые ощущения и понимание причины так долго копившейся в душе ярости заставили дочь вспомнить о поступках матери, которые свидетельствовали об этих качествах. Теперь она могла позволить себе трезво взглянуть на реальное положение дел и найти объяснение вспышке своего гнева. Она поняла, что мать была холодна и зла с ней, когда испытывала чувство неуверенности в себе. Мать так чрезмерно заботилась о своей дочери, так тряслась над ее здоровьем лишь потому, что хотела этим скрыть свое завистливое отношение к ней. За перенесенные в собственном детстве унижения мать пыталась с лихвой отыграться на собственной дочери.

Постепенно в сознании Барбары мать предстала человеком, который из-за собственной слабости, неуверенности в себе и ранимости сделал своего ребенка объектом манипулирования. Эта женщина, внешне образцово выполнявшая свои материнские обязанности, так и осталась, в сущности, по отношению к своим детям ребенком. Напротив, дочь взяла на себя требующую заботы и понимания роль матери. Она исполняла ее де тех пор, пока, начав воспитывать собственных детей, не обнаружила, что у нее есть потребности, которые она ранее игнорировала, а теперь начала удовлетворять, используя собственных детей.

Иллюзия любви.

Сейчас я попытаюсь изложить несколько мыслей, постепенно сформировавшихся у меня за годы работы психотерапевтом. Эта деятельность предполагала многочисленные встречи с людьми, продолжавшиеся, как правило, не более одного-двух часов. Именно во время этих встреч особенно четко проявился весь трагизм отдельных судеб. То, что обычно именовалось депрессией и воспринималось как душевная пустота, ощущение бессмысленности своего бытия, страх перед возможным обнищанием и чувство одиночества, я характеризую как трагическую потерю собственного Я (или самоотчуждение). Истоки этих явлений лежат в далеком детстве.

Психотерапевтическая практика выявляет различные формы и нюансы этого расстройства. Для полной ясности я попытаюсь описать две крайние формы, причем одну из них я рассматриваю как оборотную сторону другой. Речь идет о стремлении к величию и о депрессии. Стремление к величию часто вызывает депрессию. В свою очередь, депрессия часто вызвана загнанными глубоко в бессознательное представлениями о трагической истории своей собственной жизни. Иначе говоря, стремление к величию есть не что иное, как защитная реакция на душевную боль, вызванную потерей собственного Я, которая происходит, как уже было сказано выше, из-за нежелания человека реально смотреть на вещи.

Конфликт с родителями.

Иногда человек впадает в депрессию после того, как начал внутренне сопротивляться каким-либо требованиям родителей, знание о которых вытеснено в бессознательное. Из-за отсутствия чувства подлинной свободы он снова оказывается в тупике, так как он сопротивляется только внутренне, а в жизни по-прежнему предъявляет к себе чрезмерные и совершенно бессмысленные требования. Лишь благодаря депрессивному состоянию он осознает это. Вот как описывает подобную ситуацию один из пациентов: «Позавчера я был счастлив, работа спорилась, и я сделал для подготовки к экзамену больше, чем запланировал на неделю вперед. Я решил воспользоваться хорошим настроением и выучить еще одну главу. Я работал весь вечер, но уже без всякого желания, на следующий день в голову вообще больше ничего не шло, и я сам себе казался последним идиотом. Как и во время предыдущих депрессий, мне не хотелось никого видеть. Я долго искал причину, рылся в прошлом и, наконец, понял, откуда все началось. Я вспомнил слова матери: "Как здорово у тебя получилось, значит, можешь...". Я дико разозлился и оставил учебники. Мне казалось, теперь я точно замечу, когда у меня появится желание работать. И, конечно же, я это заметил. Но депрессия прошла гораздо раньше — когда я понял ее причину».

Внутренняя тюрьма.

Что такое депрессии, выражающиеся в том числе и в психосоматических расстройствах, по собственному опыту знает почти каждый человек. Нетрудно заметить, что депрессии приходят тогда, когда человек не может импульсивно отреагировать на какое-либо явление или выразить свои истинные, сильные чувства. Если, к примеру, взрослый, потеряв дорогого ему человека, не только пытается подавить чувство горечи, но даже как-то отвлечься, или же из страха потерять дружбу не позволяет себе выразить возмущение поведением идеализируемого им друга, он должен знать, что непременно рано или поздно впадет в депрессию (разве что включится такая защитная система, как стремление к величию, работа на результат). Ведь в подобной ситуации он вспоминает свое детство и вновь испытывает ощущение зависимости, вытесненное в бессознательное. Впрочем, анализ этой причинно-следственной связи может даже помочь ему извлечь пользу из собственного депрессивного состояния, так как благодаря ему он может узнать целительную правду о самом себе. У ребенка такой возможности еще нет. С одной стороны, ребенок еще не может понять механизм самоотрицания, с другой — слишком бурные проявления чувств при отсутствии эмпатического, способного стать душевной опорой окружения, представляют реальную опасность для него самого. Правда, взрослый также может бояться своих чувств до тех пор, пока не осознал подлинную причину своих страхов. Сильные эмоциональные переживания обычно возникают не только в детстве, но и в пубертатный период. Однако причиненная в этом возрасте душевная боль, чувство непонимания и ощущение неспособности разобраться в собственных эмоциональных реакциях обычно лучше сохраняются в нашей памяти, чем первые душевные травмы, которые таятся под спудом идиллических представлений о детстве или же предаются полному забвению.

Этим, видимо, и объясняется то обстоятельство, что люди гораздо реже с тоской вспоминают период своего отрочества, чем свое детство. Сочетание приятных переживаний, нетерпеливого ожидания и страха перед возможным разочарованием, знакомы многим людям по детским праздникам — вот то сильное ощущение, которое, возможно, хочется заново испытать. Но как раз потому, что чувства ребенка настолько сильны, их подавление может иметь тяжелые последствия. Образно говоря, чем сильнее «заключенный», тем прочнее должны быть стены «тюрьмы», призванные затруднить или даже предотвратить дальнейшее формирование эмоциональней сферы.

Мы неоднократно убеждались, что внезапное возвращение загнанных в глубины памяти детских чувств, мир которых мы не понимаем, не только способно быстро вывести человека из состояния длительной депрессии, но и помогает ему правильно воспринимать нежелательные ощущения. (Это относится прежде всего к душевной боли.) Благодаря этому возвращению чувств можно вырваться из заколдованного круга (разочарование — подавление боли — депрессия), ибо помимо подавления боли появляется другая возможность справляться с неудачами. Тут очень помогает ощущение боли. Только таким образом мы эмоционально переживаем события далекого детства, то есть познаем ранее глубоко спрятанные тайны «нашего собственного Я». Один из пациентов так описал ситуацию, сложившуюся на заключительной стадии курса психотерапии:

«Ощущения, позволившие мне по-новому взглянуть на себя и свою судьбу, были далеко не из приятных. Это были ощущения, которые я изо всех сил пытался побороть. Я сам себе казался убогим, мелочным, злым, бессильным, непомерно честолюбивым, злопамятным, сбитым с толку. А главное, грустным и очень одиноким. Но именно эти незнакомые, спрятанные где-то в глубине души ощущения позволили мне с полной уверенностью утверждать, что я в какой-то степени понял свою жизнь. В этом мне не могла помочь никакая книга».

Собственно говоря, пациент описал процесс эмоционального познания. Любые попытки психотерапевтов, так и не познававших подлинную историю своего детства, истолковать этот процесс могли бы лишь замедлить его или помешать его дальнейшему развитию. Под их воздействием пациент мог бы просто ограничиться чисто интеллектуальными выводами без каких-либо душевных переживаний. Такой сценарий вероятен, поскольку пациент, как правило, готов быстро отказаться от радости познания мира своих чувств и усвоить взгляды своего психотерапевта, что объясняется страхом потерять его благорасположение, понимание и чуть ли не всю жизнь ожидаемую эмпатию. Его опасения напрасны, но опыт общения с родителями заставляет его опасаться. Тогда в результате лечения никакого выявления подлинного Я не происходит, оно остается скрытым и неразвитым. Поэтому психотерапевт не должен, руководствуясь собственными потребностями, выводить причинно-следственные связи, которые его пациент уже готов установить на основе собственных эмоциональных переживаний. Психотерапевт ни в коем случае не должен брать на себя роль человека, навестившего своего друга в тюрьме и принесшего ему в камеру хорошую еду именно в тот момент, когда заключенный собрался покинуть ее и провести первую ночь пусть безо всякой защиты, пусть голодая, но на свободе. Поскольку шаг в неизвестность всегда требует мужества, заключенный вполне может в последнюю минуту передумать и остаться в тюрьме, утешая себя тем, что здесь ему обеспечены регулярное питание и «безопасность». Если же к стремлению пациента обнаружить свои подлинные чувства отнестись уважительно, он впервые сможет воспринять во всем трагизме ситуацию, которую раньше никогда не осознавал, и оплакать свое детство. Такое состояние, с одной стороны, способствует самопознанию, но, с другой стороны, для того чтобы испытать такое состояние, нужно познать свой внутренний мир — таковы законы диалектики.

Полной противоположностью депрессии в комплексе душевных расстройств является ощущение человеком своего величия. Поэтому если психотерапевт или члены психокоррекционной группы с пониманием отнесутся к человеку, ищущему величия, и позволят ему ощутить его, то есть почувствовать себя сильным и мужественным, то пациент сумеет довольно быстро хотя бы на время избавиться от депрессии. Но его душевное расстройство примет другую форму. Однако едва ли возможно избавиться от этих двух форм душевного расстройства, не узнав правду о своем детстве и не оплакав его.

Способность человека распрощаться со своими иллюзорными представлениями о «счастливом» детстве, на эмоциональном уровне пережив весь масштаб причиненных ему когда-то душевных травм, дает человеку, страдающему депрессией, новые творческие силы и спонтанные эмоции, а у человека, стремящегося к величию, снимает зависимость от величия и устраняет необходимость «сизифова труда». Если пациент после продолжительного пребывания в психотерапевтической группе сможет осознать и почувствовать, что в детстве его любили не просто так, а за его достижения, успехи и способности, и что он пожертвовал своими детскими годами ради мнимой любви, то это приведет к сильным внутренним потрясениям, благодаря которым человек однажды ощутит потребность быть самим собой. Он также поймет, что не стоит больше добиваться любви, объект которой — его мнимое Я, он просто захочет быть самим собой и начнет постепенно обретать свое подлинное Я.

Освобождение от депрессии не порождает радостного настроения и не приводит пациента к полному избавлению от душевных мук. Оно лишь позволяет жить свободно и наслаждаться проявлениями естественных чувств, которые далеко не всегда оказываются «прекрасными» и «добрыми». Среди них могут быть зависть, ревность, злость, возмущение, отчаяние, тоска, печаль. Но естественные чувства уходят корнями в далекое детство, и если эти чувства в детстве подавлялись, то ни о каком ощущении свободы и открытости не могло быть и речи. Порой вход в пещеру, где таится наше подлинное Я, открывается лишь тогда, когда нам уже не нужно больше опасаться наших детских чувств. Теперь они не чужды нам и не кажутся опасными, и их не следует больше прятать за стенами тюрьмы под названием «иллюзия ». Теперь мы знаем, что причиняло и кто причинял нам душевные страдания, и это знание делает нас свободными.

Многие откровенно советуют манипулировать пациентами, подверженными депрессиям. Кое-кто из психотерапевтов полагает, что пациенту нужно наглядно продемонстрировать иррациональный характер ощущения полнейшей безнадежности. Они также рекомендуют объяснять пациентам, что виной всему их повышенная чувствительность. По моему мнению, такого рода «лечение» только способствует формированию у пациента мнимого Я и активизирует его стремление эмоционально реагировать на происходящее так, как того требуют окружающие, то есть, по сути дела, ведет к депрессии. Если же мы не хотим этого, то должны всерьез принимать все чувства пациента. Именно повышенная чувствительность, ощущение стыда, самоосуждение (ведь склонный к депрессиям пациент зачастую прекрасно знает, что он на многое реагирует чересчур эмоционально, и горько винит себя за это) позволяют ему самому проникнуть в затерянный мир его детских чувств, где таятся подлинные причины его страданий (хотя порой человек еще не может понять, что чувство полной безнадежности, вполне возможно, порождено реальной ситуацией его детства).

Чем фантасмагоричней оказываются эти чувства, чем меньше они соответствуют реалиям жизни пациента, тем очевиднее необходимость обнаружить их первопричину. Если же чувства не переживаются осознанно, а продолжают оставаться в бессознательном, значит, депрессия одержит полную победу.

Сорокалетняя Пиа, которую в детстве всячески третировали, после длительной депрессии, сопровождавшейся мыслями о самоубийстве, смогла, наконец, выразить долго сдерживаемую ненависть к отцу. Она не почувствовала скорого облегчения и еще какое-то время продолжала горевать и плакать. В итоге она сказала:

«Мир не изменился, вокруг меня столько зла и подлости, я вижу их гораздо более отчетливо, чем прежде.

И тем не менее я впервые почувствовала, что на свете стоит жить. Может быть, потому что, как мне кажется, я впервые живу своей собственной жизнью. Это похоже на увлекательное приключение. Теперь я гораздо лучше понимаю, почему еще с юности меня не покидала мысль о самоубийстве. А все потому, что я жила чужой жизнью: эта жизнь не представляла для меня никакой ценности, и я была готова с легкостью расстаться с ней».

 

Поиск по сайту

Яндекс.Метрика